- Смотри, там человек идет! - Где? - Ну вон, впереди... или не человек... - Ага. Паранойя.
- Стой где стоишь! Там собака впереди. - А почему она стоит и не двигается? - Надеюсь, что боится... Ну, в любом случае, обойдем по дуге?.. - Угу, а утром узнаем, что обходили куст.
Во снах не вижу лиц. Точнее вижу, но размыто, как и всегда в жизни, собственно. С книгами тоже самое: могу представить что угодно, кроме лиц. На днях во сне напротив меня сидел прекрасный юноша, с абсолютно чудными руками. Сколько бы не поднимала взгляда на лицо - он либо отворачивался, либо наклонял голову, либо я была не в состоянии поднять глаза выше уровня плеч. В любом случае, очень обидно.
Оборотень. читать дальшеОхотник долго и упорно загонял оборотня на поляну, где, наконец-то, всадил пулю в шкуру. Добивать не стал – авось сам лапы откинет. Даром что ли серебряную пулю отливал, да метко в позвоночник целился. Так и остался волк лежать на поляне, не владея задними лапами, да ждать Смерти. Проклиная охотника, и его почивших и не родившихся родственников до пятого колена. Смерть он ждал недолго. Она вышла из тени на освещенную полной луной полянку, напевая песенку и перебирая букетик ромашек в руках. На поясе висел серп. - Костлявая, куда привычное оружие дела-то? – удивленно проворчал волк. Смерть только вздохнула, села подле волка, по-хозяйски положила руку на его голову, а серп отложила в другую от зверя сторону: подальше, а то мало ли. - Сломала, - скорбно сообщила Смерть. Волк попытался скрыть смех за кашлем и уткнулся носом в передние лапы. - И не смейся. Пришла я, значит, к мужику одному. А тут мне на встречу сосед его. Как увидел меня, так сразу на колени. «Детишки, говорит, у меня дома, как они без меня?» Я объясняю, что к соседу его иду, а не к нему. А он меня за подол хватает, еще громче орет, что, мол, все, что хочешь, отдам, только не трогай меня. Я ему опять говорю, что не к нему пришла, но не слушает же! Пришлось косой его по голове огреть, а она не выдержала – переломилась. Зато мужик, за которым я пришла, мне серп вынес: «Мне уже ни к чему, а тебе пригодится». Волка мелко трясет от смеха, пока Смерть возмущенно рассказывает свою историю. - Ну что, как обычно? – спрашивает Смерть, беря в руки букетик. – Чет – жив, здоров, нечет – не судьба, значит. Оборотень согласно кивает, укладывая голову на лапы поудобнее и закрывая один глаз: доверие – это, конечно, хорошо, но плутовство никто не отменял. - Все еще хочешь тут оставаться? – косится Смерть на оборотня. - Ага, - тянет тот. - Не хочешь в мире предков побывать? – заискивающе начинает Смерть. - Уж явно не погостить зовешь. Да и куда мне, разорваться что ли? - Подождем до захода луны – будешь пировать с воинами, захочешь уйти сейчас – волчьи предки будут рады пополнению стаи. Волк только упрямо качает головой, не спуская глаз с пальцев Смерти, что быстро, привычно разделывают одну ромашку за другой. Пересчет длится недолго. Потом Смерть, ворча что-то вроде «ишь ты, шельма», стряхивает с подола лепестки и достает из складок балахона тонкий нож.
Охотник успел дойти почти до опушки, когда над лесом проносится жуткий вой, полный боли и ужаса. Птицы разом вспархивают со своих мест, крича и дико хлопая крыльями, прорывая ночную тишину. Где-то за спиной охотника испуганно ухает филин, заставляя пригнуться. Все звери мчатся от воя сломя голову, дальше, быстрее. И сердце у охотника бьется почти у самой глотки. Тишина возникает так же внезапно, как недавняя вспышка шума. Охотник пытается успокоить себя: оборотень скончался, все хорошо. Но его теория разбивается о новый, совершенно иной вой. Переливчатый, звонкий и жаждущий крови. Охотник тихонечко сползает вниз по стволу ближайшего дерева, не сводя напряженных глаз с темноты: ему все кажется, что вот-вот из темноты появятся два горящих глаза и жуткие белые клыки, светящиеся под лунным светом.
Смерть прячет иголку и нож назад в складки балахона, а потом придирчиво рассматривает серебряную пулю на свет. - Слушай, а если пустить слух о том, что золотые пули оборотней убивают лучше? Волк чуть не падает от неожиданности и поспешно опускает четвертую лапу, которой с таким наслаждением чесался, на землю. - А то тебе серебра мало, - фыркает оборотень, наблюдая за тем, как Смерть выкладывает свою добычу в кошелек. - Ну… - Смерть неопределенно машет костлявой рукой. – Ладно, бывай. И прежде, чем уйти, треплет оборотня по холке. Волк неспешно трусит в противоположную от Смерти сторону, а Смерть продолжает начатую песенку. На полянке остается только нечетное количество рассыпанных лепестков – плутовство никто не отменял.
Снилось, что сажусь за пианино. Все как положено, серьезно, вдумчиво. И четыре клавиши, идущие подряд, не играют. В реальности - одна, но я, по какой-то причине, проверять не очень хочу.
Русалки. читать дальшеСтранников в селениях этой местности не любят. Нет, конечно, все исправно собираются послушать байки за ужином, сбиваются в кружок в ближайшей, а порой и единственной, корчме, чинно заказывают путнику выпивки – только чтоб не молчал. Корчмарь, по обыкновению, выделяет самую утлую комнатушку, или велит стелить на чердаке, где только кошки плодятся, абы путник не забывал, что не лучшее это место для него. Если тебя не привел никто из этого селения, а сам пришел, на своих двоих, тебе лучше через неделю-другую опять отправляться в путь. Оставаться – себе дороже. Сначала будут косо поглядывать, потом перешептываться за спиной, и, в конце концов, бывали случаи, когда путников нечаянно убивали в драке. Ходила история, что попытался путник осесть, так вскоре после постройки, избу сожгли, вместе с ним. В больших городах такого отношения к путникам нет, но мне до них еще топать и топать. Никогда не желал никому, а уж тем более себе, такой судьбы. С детства отдан был в подмастерье кузнецу. Конечно, в селении кузнеца все уважают, кланяются, здороваются. Но искренне боятся, будто с нечистыми водится. Поэтому и кузница, в которой мы работали, стояла на отшибе селения, у самого берега реки. Отец мой, как и брат старший, рыбачили. Мне вода никогда не нравилась, а отец настаивать не стал: нравится с железом работать, да еще и берут – бери, не упускай. В сказки о нечистой силе он не верил, до поры до времени. Помню, брата дома не было – в тот вечер свадьба у кого-то была. А важное правило ходило в селении: от каждого дома хоть один человек прийти должен. Что отец, что я нелюдимыми были, так что брату выбирать не пришлось. Отец позднее с промысла вернулся. С одежды лилось, сам белее мела, посмотрел на иконы, перекрестился – впервые после смерти матери. Сел напротив меня, шепчет молитвы, дрожит весь: - Русалки пришли. На тот момент для меня это только легенды были. Хотел посмеяться над отцом, сказать, что померещилось. Но то, как он смотрел на меня, растирая негнущиеся пальцы, смех увело напрочь. В нечисть у нас верили, но редко о ней упоминали – накликать беду боялись. С тех пор спать он стал беспокойно, если мог заснуть. Все чаще на реку с тоской смотрел, но рыбачить не ходил, томился. А это любимое его занятие было. За несколько недель осунулся весь, исхудал – не приворожили, запугали до смерти. Как-то сказал, что больше не может, все тянет его река, всю душу вымотала, высосала. Да и раз судьба такая, так тому и быть. Останавливать его толку не было. На пороге он перекрестил нас с братом, да и ушел в темноту, не оглядываясь. Как отец ушел, так воцарилась в доме тишина. Мы с братом не разговаривали, друг от друга глаза прятали. Он все чаще по вечерам уходил к невесте своей. Но ночевать всегда домой возвращался: тенью скользил по дому, чтобы не будить меня, горько вздыхал у себя на лавке. Год прошел, вроде все выстроилось, выровнялось. Как было, не стало, но ближе к тому. А как только лед с реки сошел, брат по стопам отца пошел: утром в лодку садится, к вечеру с уловом возвращается. Свадьбу родители невесты назначили на середину лета – праздник великий. Брат весь приободрился, счастливый ходил. Но через месяц все опять ухнуло вниз. Вернулся с рыбалки задумчивый, никуда не пошел. На вопросы мотал головой, отнекивался, что все в порядке. Но сразу понятно стало, что в сети русалочьи попал, приворотные. Брата терять я не хотел, поэтому пошел к местной колдунье. И естественно ночью, чтобы злые языки не разболтали, что видели меня. Ночь выдалась темная, трижды успел с тропинки сойти, пока до избушки дошел. Старуха не спала, выспросила все, а потом только головой покачала: пути назад нет. Раз русалка свою сеть раскинула, так никто ее не уберет, даже она сама. Запретить брату на реку ходить я не мог. Оставалось мне только смотреть, как хиреет он на моих глазах, как перестает разговаривать с невестой, невесело качает головой. И по ночам, не отрываясь, смотрит на реку. В то время к нам в селение путник пожаловал. Первым делом в кузницу зашел. Просил кинжалы изготовить. Принес рисунок, что перевести на оружие нужно. Мастер работу мне поручил, сказал, что глаза у него ослабли, не может больше с тонкой работой возиться. Путник только усмехнулся себе в усы, да попросил побыстрее сработать. - Колдун, - презрительно сплюнул мастер, как только странник отошел подальше. Колдун, не колдун, а работа мне нравилась. Оставался до ночи, возвращался домой, как только месяц повыше всходил – малодушничал, на брата в таком состоянии смотреть не хотел. Как-то вечером, уже после заката, вышел голову остудить. И вижу, посреди реки лодка знакомая, брат смеется, а за шею его ласково русалка обнимает. Не тянет вниз, нет, просто смотрит в глаза, улыбается. Через неделю, колдун за заказом вернулся. Отозвал меня в сторонку, сказал, что нет у брата моего дороги назад. И как только русалка с братом закончит, за меня примется. Песни распевать примется, кузница неподалеку от реки, а ей это на руку. И научил, как отомстить. Уходя, один кинжал мне оставил, сказал: «В странствиях поможет». Как колдун из селения ушел, так и брат пропал. Невеста брата убивалась, проклинала меня, что это я с бесами связался, а за это они суженого ее переманили. А через несколько дней пение у кузницы слышно стало, как только мастер за порог. Наведался к колдунье. Она меня уже на пороге ждала, высматривала. Как только я появился, пропустила в дом, да и дверь на засов. Все рассказал. Выслушала, отваром ромашковым отпоила, чтобы рыдать перестал – слезами делу не поможешь. Про кинжал выведала, одобрительно хмыкнула. А потом подвязала мне на шею амулет от русалочьих чар. И попрощалась, как с сыном родным. Русалка наведывалась ко мне каждый день. Крутилась, плескалась, звала. Переборол в себе неприязнь к воде, вывел лодку, да и поплыл за ней. На середине реки она остановилась, локти на край лодки свесила, да смотрит на меня. Глаза зеленые, чуть раскосые, зубы острые. Волосы длинные, веером расплываются по водной глади. Кожа выглядит как воск, а на ощупь – что рыбье брюхо. Хвост из воды не кажет. Миловидная, да и только. Без своих чар мало кого бы сманила. На седьмой день в лодку с собой взял мешок да веревку. И вещички свои, все, что были у меня, в котомку сунул и в ближайших к реке кустах припрятал. Как колдун надоумил. Она, как обычно, смеется, глазами сверкает, поет песни свои непонятные. Рада, что иду к ней, шепчет: «Теперь ты мой». Руки протянула, за шею меня охватила да давай потихоньку вниз тянуть. Я же, недолго думая, пока она сосредоточилась на пении своем, мешок на голову, скрутил по рукам, да перекинул ее из воды в лодку. До берега верещала громко, эхо бродило по реке. А потом, как на твердую землю ступил, замолчала – кончается на берегу ее власть, ни слова сказать на земле она не смеет. Подхватил котомку на одно плечо, ношу свою на другое закинула, да и пошел в сторону леса. До нужного места ее еле дотащил. Она все пыталась хвостом меня посильнее огреть, но не получалось – только одежку всю чешуей обсыпала. Долго шел, дольше, чем ведьма обещала. Плутал по дорогам, хорошо хоть луна полная светила, видел, куда иду. Думал уже, что не в ту сторону зашел, как нашел то, что искал. Огромный дуб, обвитый толстыми цепями. По цепям до верха добрался, выгрузил русалку на ближайший сук. Еле удержался, пока ей руки разматывал, да мешок снимал. Она смотрела жалобно, будто просила вернуть туда, откуда достал, рот открывала в немом крике. А потом столкнуть попыталась. Но я удержался, и поскорее до земли добрался. И сел ждать стражника. Стражник вернулся с охоты, громко мурлыкая. Сморщил нос, подобравшись к дереву, посмотрел наверх, на висящий с ветки хвост, и удовлетворенно фыркнул. Я поздоровался, как колдун и велел, кот важно кивнул и занял свое привычное место. Проворчал только, что «раз задолжал, так надо хоть так колдуну долг отдать». Больше в селении мне делать было нечего, поэтому я в ту сторону и не пошел. Выбрал тропинку, что на главную дорогу выведет, да и направился, куда глаза глядят. Ветки да листья летели мне в спину недолго.
Абра кадабра Мы везли кадавра Красавчика-покойника Везли себе спокойненько Но казаки-разбойники Крибле крабле В дороге нас ограбили И абра кадабра Украли кадавра Крабле бум С дыркой во лбу Абра кадабра Мы везли кадавра Ать-два ать На базар продавать Крибле да крабле В дороге нас ограбили Крабле да крибле Остались мы без прибыли. Абра кадабра Мы везли кадавра…
Иногда, когда я тихо и мирно люблю людей, решаю, а почему бы и не сделать приятное тому, кто очень долго меня терпит. В общем и целом, я где-то за год интересуюсь у сестрицы, чего бы ей хотелось на день рождения. И с одной стороны, я чертовски рада почти невыполнимым задачам, а с другой упорно вопрошаю, зачем я в это ввязываюсь. И дело не в том, что я не знаю что ей подарить, чтобы ей подарок приглянулся. Вот с кем с кем, а с ней такой проблемы не стоит. И я подарю. Но. Как приятно побыть личным Сантой, Дедом Морозом и иже с ними. Порыв наичистейшего эгоизма, куда деваться. И сейчас передо мной миссия невыполнима: найти стихи определенного автора и найти неизвестные ей романсы. С первым в три раза легче, чем со вторым - не проблема отыскать книжицу и купить ее с рук. Со вторым... Боюсь, что все мое познание в романсах сводится к самым известным. А ее познания дружной толпой уходят чуть ли не к истокам романса. Пока у меня в запасе около полутора месяцев, можно не спешить.
апд.
Боги, стихи, что вы делаете Я как-то года два назад оббегала все магазины в поисках стихов Лорки. У меня была возможность писать вручную или же подарить сестрице книжку в оригинале и словарь. В конечном итоге, книгу все-таки нашла на сайте по обмену книг. Подарила. А через два месяца мы вместе с ней шли мимо киоска печати. И там с прилавка лукаво улыбался Федерико Гарсиа Лорка. Чтоб его. Он положил начало увлекательной эстафете. И вот, я нахожу у незнакомца сборник стихов Юлии Друниной, становлюсь счастливым обладателем. А потом решаю, а чому мне не зайти в ближайший букинистический. В котором на первой же полке встречаю сборник Друниной.
Бухгалтерская отчетность. Пишу отчеты по данным баланса. Там в каждом отчете нужно рассказать, возрастает или уменьшается показатель. Все слова с корнями «рос» и «раст» подчеркнуты. Ненавижу чередующиеся гласные в этих корнях. И, кажется, жалею, что предприятие не совсем убыточное.
Житие на первом этаже предполагает беспечный шум от окон и дверей. Но окна - дважды пластик и тихая улица. Шума никакого. Только по ночам цветомузыка от проезжающих машин. Или от стоящих под окнами мудаков, которые не хотят покидать свои драгоценные машины и по полчаса светят фарами в окно. Вру, летом шум есть, когда все окна настежь. И выражается он цоканьем копыт по асфальту. Другое дело дверь. Две двери, но почему-то после ремонта мы перестали закрывать вторую. И слышимость всего, что творится в подъезде - чудо как хороша. Квартира наша возле лифта, и скрип этого старого приятеля для меня уже звучит как музыка! Как-то от двери громко и с выражением донеслось: «Если я заболею, к врачам обращаться не стану...» На что менее настроенный на лиричный лад друг чтеца пожурил еще громче, и дальше стал дочитывать сам. Еще две маленькие девочки бегают наперегонки вызывать лифт. И то и дело слышен истошный вопль детский крик, возвещающий, что одна все-таки добралась раньше. Вчера одна из девочек куда-то хорошенько вписалась (ума не приложу куда, поскольку не обо что удариться вот вообще>< и разразилась таким отчаянным рыданием, что мне, в кои-то веки, захотелось дверь закрыть...
Я вот даже не знаю, что действует на меня сильнее: волшебный пинок или сказанное невзначай слово. Эффект первого непродолжителен. Эффект от второго - почти навсегда. Существует третий вариант, истоки которого отследить нельзя, но можно видеть результат - щелчок в голове, и когда-то привычное становится безразличным и ненужным.
Меня не смущают никакой шум, если я что-то читаю. Звуки радио, телевизора, громких разговоров превращаются в что-то за гранью внимания. В это же самое время, я очень легко переключаюсь с книги на то, что творится вокруг. Неполное погружение, выныривание, если краем уха услышишь слова-маркеры. На тот случай, если это происходит слишком часто, в наушниках включается одна и та же песня. Которая, за не имением относительной тишины, к тишине приравнивается. Я вот уже час просматриваю информацию про учетную политику организации, и в наушниках у меня звучит Lorde – Everybody Wants To Rule the World. И даже при том, что она крутится уже долго-долго и так происходит давно не в первый раз, я не могу повторить ни единой фразы, помимо, собственно, названия. Любой эрзац тишины обладает для меня единственной особенностью: невозможностью запомнить. Кстати, в какой-то момент, когда я не сосредотачиваю на песне внимание, исчезают слова. Не в прямом смысле, а просто песня становится единой линией. Как, не знаю, гудение процессора, тиканье часов. Повторяет себя, зацикливается и вливается сама в себя.
В метро существует негласная игра "завлеки соседей картинкой на своем планшете". Сидит девушка с планшетом. Там очередная серия очередного сериала. Парень слева от нее иногда делает вид, что смотрит в пространство, в остальное время упирается глазом в планшет. Женщина справа от девушки нет-нет, а краем глаза заглянет, что же такое на экране происходит. Стоящий над девушкой юноша, не скрываясь, пялится в планшет просто нагнув голову. Это же делают соседствующие с этим юношей люди. Итого, около семи человек, смотрят в один единственный планшет, дабы убить время от станции до станции. А вообще, мне нравится видеть по утрам книги в руках людей. От мала до велика, достают из сумок книги. В преимуществе электронные разных цветов и размеров, но книги. Чертовски здорово видеть дедушку лет под семьдесят, который открывает почти такой же как у тебя покетбук.
Чем дальше, тем больше становится углов в многоугольнике страхов. Стоит ли брать в расчет бесконечность? Или же существует лимит? И если его исчерпать?
Путаюсь в сторонах света. Вымеряю их крестом по карточному обозначению. Механически, даже если мне нужен только север, повторяю в уме: север-юг-запад-восток. Обозначения типа "норд-норд-вест" ввергают меня в пучину отчаяния.